Первый неофициальный
- Культура

Обзор книг от Татьяны Шабаевой

Джозеф Стиглиц «Великое разделение. Неравенство в обществе, или Что делать оставшимся 99% населения?». – М.: Эксмо, 2016. – 480 с. – 3000 экз.

Первый неофициальный

После обвала рынка недвижимости в 2007 году сразу несколько англоязычных СМИ пригласили Джозефа Стиглица вести у них разъяснительные колонки по экономике. Почему им понадобился Стиглиц (за исключением того, что он нобелевский лауреат)? Дело в том, что учёный в течение многих лет занимался проблемой неравенства и доказывал: правительство США поступает не только несправедливо, но попросту неразумно, протягивая руку помощи тем, кто наименее в ней нуждается – привилегированному одному проценту населения; а деньги, щедро выделяемые банкам, вовсе не обязательно возвращаются в экономику. В своей новой книге, составленной на основе статей, написанных по горячим следам кризиса 2007-08 гг., Стиглиц последовательно разбирает причины краха, от которого американская экономика так и не оправилась, анализирует методы правительства и предлагает собственные пути решения. Оказывается, вопросы «Кто виноват» и «Что делать» актуальны отнюдь не только для России: по мнению нобелевского лауреата, Америка стагнирует, теряя свою экономическую привлекательность, а экономические негативные факторы перерастают в политические, которые, в свою очередь, усугубляют проблемы в экономике. Но у этой дурной бесконечности есть архитекторы, и одно из достоинств книги Стиглица состоит в том, что он берётся указать на личную ответственность ключевых действующих лиц, их мотивы и последствия конкретных политических решений.

 

Гай Дойчер «Сквозь зеркало языка: почему на других языках мир выглядит иначе». – М.: АСТ, 2016. – 382 с., ил. – 2000 экз.

Первый неофициальный

Вот уже полстолетия лингвисты машинально проговаривают: «установлено, что все языки одинаково сложны». Однако в действительности это не только не установлено, но и не может быть установлено: нет единой линейки, которой можно было бы измерить сложность языков, и «равная сложность» — это, скорее, догма, продиктованная политкорректностью, чем объективная реальность. Всё же вот что можно считать установленным: хотя все языки оперируют одинаковыми базовыми понятиями (в них больше сходства, чем мог бы предположить случайный наблюдатель) – между языками есть расхождения, которые говорят о разнице в мировосприятии их носителей. Что это за разница? Ещё Цицерон считал, что у греков нет слова «бестактный» именно потому, что для греков быть бестактными – в порядке вещей, а кто-то может решить, что русских наилучшим образом характеризует специфический «авось», расширенное употребление слова «ничего» и способность видеть голубой цвет. В действительности всё гораздо сложнее, и мыслительные привычки разных языков (то есть народов) отличаются гибкостью. Но если заранее учесть зыбкость почвы, на которую вступает исследователь, можно убедиться, что здесь есть что исследовать, и это не обидные ярлыки или хвалебные мифы о «развитых» или «примитивных» языках, а действительные, хотя и не непреложные особенности мышления, которые изучает израильский лингвист, математик и культуролог Гай Дойчер.

 

Николай Энгельгардт «Очерк истории русской цензуры». – СПб.: Библиополис, 2016. – 448 с. – 1000 экз.

Первый неофициальный

«В России цензурное ведомство возникло раньше литературы и прессы», — писал публицист-народник Николай Энгельгардт, уверяя, что вплоть до пятидесятых годов XIX века император лично читал всю отечественную прессу, «отмечая непочтительность какого-нибудь фельетониста «Пчёлки» к петербургской полиции». Даже если это не совсем так, любопытно посмотреть, как, постепенно отодвигая регламент, возникает радужное зарево мнений (заменявшее в России чёткий спектр), в котором брезжили все оттенки – от правых демократов до левых и радикалов; все они основательно маскировались, избегая откровенности, многократно оборачивая мысль в иносказания. Критикуя цензуру практически во всех её отечественных проявлениях, к самой идее Энгельгардт относился с огромным почтением: «не может быть учреждения более благодетельного, но и более опасного». «Свобода слова не есть свобода сквернословия», — заявляет он. Главная же опасность цензуры в том, что она подвержена колебаниям и инструментальному использованию в целях борьбы с инакомыслием. Конечно, эти взгляды – стремление истребить цензуру неправильную, невежественную и учредить правильную, просвещённую – не являются в наше время какими-то поразительно новыми. Но, может статься, тем более всего интересен полемический труд Энгельгардта, что позволяет судить, многое ли принципиально изменилось в российском общественном пространстве за истекшее столетие.

 

Мартин Блейзер «Жизнь после антибиотиков: чем нам грозит устойчивость бактерий к антибиотикам и нарушение микрофлоры». – М.: Издательство «Э», 2016. – 240 с. – 1500 экз.

Первый неофициальный

Учёный-микробиолог, руководитель программы, посвящённой микрофлоре человека в Нью-Йоркском университете, Мартин Блейзер волнуется: «У наших друзей-микробов возникли проблемы». Впервые он понял это ещё в семидесятые годы, и изучение «микробов на всякий случай» стало важной для него темой. «На всякий случай» — это значит, что микробы могут не понадобиться нам за всю нашу жизнь, как может не понадобиться брошенный в туристический рюкзак фонарик. Но так же возможно, что они спасли бы нас от редких болезней – или повысили качество нашей жизни в старости – если бы их когда-то не истребили антибиотиками. Антибиотики – великое лекарство, спасшее множество жизней, но когда 70% пациентов приходят к терапевту с ОРВИ, а уходят с рецептом на антибиотики (для лечения ОРВИ совершенно бесполезные), — это уже другая проблема. Когда количество кесаревых сечений за двадцать лет возрастает на 50% и не обусловлено медицинскими показаниями – это другая проблема. Мы слишком мало знаем о том, как нам придётся жить без наших «микробов на всякий случай», которые не должны были умирать, но исчезли лишь из-за того, что мы захотели слегка подстраховаться. Человечество стало жить дольше, чем когда-либо, — но его иммунная система слабее, чем когда-либо. И тут, считает Блейзер, нечему радоваться: за долгую жизнь мы можем заплатить новыми изнурительными болячками, которым не обязательно было появляться.

 

Лоуренс Краусс «Страх физики. Сферический конь в вакууме». – СПб.: Питер, 2016. – 288 с. – 3500 экз.

Первый неофициальный

Тем, кто далёк от физики, она кажется очень сложной, а образ сферического коня в вакууме вызывает насмешку и ощущение абсурда. Но физики действительно строят модели «сферических коней» — и именно для того, чтобы упростить задачу. Правильно осмысленная абстракция важнее, чем конкретная деталь; установить порядок чисел нужнее, чем указать точное число. Быть может, потрясение от того, что 35% его слушателей – студентов-гуманитариев Йельского университета – не способны назвать даже порядок величины населения США, подвигло Лоуренса Краусса написать эту книгу, ставшую классикой научно-популярной литературы. Не обязательно быть физиком, чтобы мыслить «как физик» — отдавая себе отчёт в основных параметрах пространства, в котором мы живём. Такое умение важно для многих отраслей знания, ведь, научившись работать с простым алгоритмом, из самых общих прикидок и соображений можно получать неточную, по хотя бы приближенную к реальности оценку. Как уверяет Краусс, это самый настоящий кайф, который входит в привычку: решать задачи, которые кажутся неразрешимыми, пусть даже только приближённо. Но когда создаёшь алгоритм и определяешь исходные посылки, самое главное – разобраться, чем можно, а чем нельзя пренебречь, ведь каждый физический процесс многомерен. Получается, что язык физики – математика – одновременно усложняет мир, заставляя иметь в виду, что у него есть части и целое, но и упрощает его, позволяя с лёгкостью «жонглировать» этими частями.

Книги предоставлены магазином «Циолковский».

Татьяна Шабаева

Добавить комментарий